Вчера вечером, перегрузившись протяжною песнью зелёных надкрыл, унёс зверя в закуток, где гардеробная, поставил на стеллаж и завесил одеялком. Чтобы, значит, всем хорошо было, и мне и ему и вообще, бо всё-таки полтора часа монотонной скрипки над ухом делают своё чёрное дело.

А утром Витюша, юный натуралист, открыл каким-то образом принесённый мною на место террариум, после чего, сидя на подоконнике, держа в правой лапке, согнутой этак вот, как они умеют, ложечкой, кузнечика — головой к себе, будто микрофон, играючи хватает животное за голову ртом. Оужас, думаю я про себя, Витюшенька, говорю вслух, перестань — и тут же подбегаю и отбираю, значит, насекомое, у которого, на поверку, всё такой же невозмутимый залихватский вид, только вот нету задней и передней лапок с правой стороны. Последствия игры в одни ворота.

И так его жаль стало — как же ты, думаю, замечательный мой, будешь теперь. Несмертельно оно всё, выкормить-то уж как-нибудь выкормим, но ведь уже не поиграть толком, не походить. Тоска. Bad, Витюша, bad, говорю, как же ты, волк ангорский, так мог, по что зверька обидел. Читающая на диване Жабушка резонно заметила, что ведь охотник, как иначе-то. Да и не со зла, поиграл просто как мог. Ну, резонно, сам виноват, конечно же, надо было следить за всеми. Мы ещё какое-то время пообсуждали это событие и все текущие дела, требующие решений, я вернул паренька в его келью, и пошёл жить дальше.

И так грустил, так грустил. Пока не проснулся.

_