ln

:: Lone again ::

Ты, конечно, не помнишь, как однажды подруга Женя пришла и сказала, что кошка Гелка наконец народила котят от её кота. И что я непременно должен взять одного, потому что мне надо, если я ещё не знал. И это было заманчиво, но так невовремя и некстати, по многим, и очень основательным причинам, что я уверенно отказал. Тебя взяли моя сестра и моё молчаливое на её убеждения согласие, что если вдруг что, она тебя и заберёт себе. Потом, конечно, ты сразу же покоряешь всё вокруг, и — это уже навылет — ешь какую-то там гречку или что у тебя было, я гляжу на то, как ты открываешь для себя мир на вкус, и сил сопротивляться очевидному совсем не остаётся.
Помнишь, тем же летом я подумал, что надо, и повёл тебя на улицу, вдруг тебе понравится гулять. Ты тогда ещё был совсем крохой, которому интересно всё вокруг. Мы вышли на траву у общежитского перехода, я вдруг понял, что это же вот только ведь что дождь моросил — совсем чуть, но трава мокрая, а я сообразил не сразу, а только когда ты уже заметно вымок. Кажется, тебе не то, чтобы очень вся эта затея понравилось — ты удивлённо и осторожно переступал среди мокрых, ростом с тебя, травяных стрелок, нюхал изо всех сил воздух и пищал. У меня есть картинка.

Когда-то тогда же я временами немного носил тебя в зубах. Откуда-нибудь в домик. Для порядка и потому что мне нравилось, потому что и раньше практиковал, ну. Кажется, ты был совсем не против. Мне нравится думать, что это нас сделало ближе и ясней друг другу. Общага, дикие нравы. Потом ты стал старше, крупней и рассудительней, и удерживать тебя зубами без вреда для тебя и шубы стало тяжело. После этого только многолетнее регулярное «заесть кота», это всегда хорошо.

А помнишь, на нашей первой странной ненадолго съёмной на цветном, как я закрыл тебя на балконе? Ты вышел туда утром, я торопился на работу и не проверил, как следует, что ты внутри (хотя, был уверен, что на балконе тебя нет). Вернулся вечером с товарищами, и сначала думал, что ты где-то спрятался , а потом вдруг понял, что ты точно не дома, и это наверняка потому что злополучный балкон. Уже несколько навеселе, мы пошли тебя искать и ходили кругами вокруг дома и по окрестным рощицам. Даже, кажется, влезли на крышу, но вот тут моя память не может отличить, было это по-настоящему, или я просто слишком хорошо себе представил, а лестница была, как обычно, не до земли и залезть было никак. Как бы там ни было, я тогда здорово расстроился, а назавтра пришли маленькие девочки-соседки, которые тебя с балкона сняли (как?!), и мне вернули. А потом, ещё день спустя, они пришли снова, и очень жалобно просили тебя отдать им совсем, потому что они так тебя полюбили. Я ответил, как же я его отдам, он же мой друг, и я его друг. А потом, когда «смотревшая за квартирой» хозяйкина сестра вдруг на тебя взъелась, потому что я забыл о тебе загодя предупредить (а ведь сначала разливала елей, что «у сестры кошка, ну конечно можно»), и стала настаивать, чтобы я тебя куда-то дел или уехал сам, я даже малодушно подумал в один момент, что может и стоило уступить девочкам — так бы ты оказался в руках людей, которые тебя любят и вырастут с тобой, а не с этим вот недоразумением без направления и перспектив. Прочь такое малодушие.

А ещё помнишь, мы уезжали из этой квартиры, и я убирал всё до блеска и приводил в первозданный вид перед тем, как вернуть ключи от квартиры; и как уже изрядно утомившись и почти всё завершив, я опрокинул твой лоток? Проклятье, весь чёртов санузел в песке. А потом приклеивал клеящим карандашом стружечки обоев, которые ты очень интересно снимал со стены, а мне вовремя пришло в голову их не выбрасывать, а запасливо собрать, чтобы после восстановить — это у нас даже не преступление, камон, старые обои, которые визуально никак не изменились после косметики. Очень важно было нигде не проколоться — мы уже были прочно записаны в неблагонадёжные, и суровая тётка, бывшая завуч, принимала квартиру, всем видом демонстрируя размер сделанного нам одолжения и бездну нашей неблагодарности. Показно о смотрела каждый метр площади, рассматривала шторы и обои по нижнему краю — не ободраны ли, и вообще была фамильярна и агрессивна, но мы от неё сбежали, вот ловко.

Я не помню, когда и где ты научился тянуть ручки. Кажется, уже после общаги, но в Новосибирске. Почему-то помню квартиру на Терешковой, я возвращаюсь домой с работы, а ты приходишь меня встречать, встаёшь и тянешь ручки. Тебя так удобно брать за них, или за бока, и гладить и все рады и хорошо.

А помнишь, Максик работал в «Береге», и частенько заходил вечером поужинать нехитрой снедью, и как-то предложил снять «как будто рекламное фото», где ты очень интересуешься тарелкой сухариков? Тебе всегда нравилось всё, что хрустит, и конечно, тебе всего этого особо не доставалось, ты ел свой корм, но поинтересоваться ведь можно. Ты облизываешься над тарелкой сухариков, стоящей на табурете, у меня есть картинка.

Помнишь, я уехал без тебя? Потому что иначе было невозможно, так уж получилось. И совсем никак было не забрать с собой, и насколько это затянется, неизвестно. И ты скитался =(. Ты скитался некоторое время по моим отважным товарищам, и осел надолго у одного из них, и всё это почти на год или около того, бесконечное спасибо всем, кто тебя сберёг. Я совсем отвык от того, что ты у меня есть, но в какой-то момент тема поднялась, и тебя настойчиво попросили забрать; мне удалось это сделать дистанционно, попросив и организовав целую операцию с помощью многих прекрасных людей. В назначенный день я встретил ребят, летящих транзитом, и тебя с ними в Шереметьеве, и ты совсем-совсем не боялся ничего, ни в аэропорту, ни в самолёте, только немножко тошнил на посадке, ну а кто осудит, всех запросто может тошнить на посадке. И даже грохочущего метро не испугался, и практически сразу уверенно и прочно поселился в своём новом странном доме среди многих новых людей, и стало сразу гораздо правильней, чем было. Кажется, ты совсем не сердился, и не забыл меня, даже после такой долгой разлуки. Только ручки больше не тянул почти никогда, только встречал. Зато примерно в то же время ты стал мне очень горестно выговаривать по возвращении из всяких поездок, которых было иногда немало, как тебе было грустно и одиноко. Невыносимо долго и одиноко. Разрывающим все мои внутренности голосом, и я хотел бы как-то иначе реагировать, и даже отчасти получалось, но всё равно почти всегда не выдерживал и всегда кричал на тебя, чтобы ты перестал, потому что это было невозможно переносить, как гвозди горстями. Но всякий раз после этого ты прощал, мне удавалось загладить разлуку, и всё становилось хорошо. У меня есть картинка, буквами.

А помнишь, на Таганке ты ходил гулять на балкон, куда открывалось кухонное окно, и оттуда в гости к соседке, потому что это был балкон её комнаты. И спал на телевизоре, стоявшем в кухне, потому что он тёплый? Иногда, совсем уж сладко уснув, ты неловко поворачивался, и падал, и это было ужасно трогательно и по-детски обидно, как же, так хорошо спал и вдруг. А ещё потом ты крал из этой комнаты-с-кухонным-балконом вещи уже другой соседки, наверное, потому что они тебе нравились, уносил их к нам и оставлял напоказ посреди комнаты. Немного неловко поначалу было возвращать их (вдруг это я, ахаха). А потом как-то раз, когда мы разговаривали возле кухни, ты деловито прошёл мимо, сопя, и широко ступая вокруг свисающей из зубов майки, с потрохами через это сдав схему преступления, и это было гомерически смешно и прекрасно.
И умел всегда как следует полежать, и отдаваться этому полежанию полностью — и тебя можно было обложить вокруг и поверх в несколько слоёв нетяжёлыми предметами, и ничто не могло нарушить этого равновесия. Оля строила на тебе дом из, кажется, лампочек в коробках, и смеялась, что ты так легко не обращаешь внимание на все эти мелочи, будучи занят важным. Или ещё можно было застелить тебя одеялом или покрывалом, убирая кровать, и ты лежал внутри этого слоёного пирога, благостно и уверенно, этакой солидной большеглазой начиночкой. У меня есть картинки.

А ещё как-то раз, по совершенно неизвестной причине, вовсе не к зиме, а, кажется, аккурат её после, ты зачем-то отпустил богатый длинный мех. Маленький серьёзный паренёк, оттого, что шубы стало совсем уж неприлично много, начал казаться ещё более небольшим и суровым, этакий меховой шарик. «Как норвежский китобой», с густой окладистой бородой и косматой гривой. У меня есть картинка.

Помнишь, мой балкон был в нише с соседним, и половина, что у соседей, была застеклена. Ты пару раз уходил сидеть на самый край их половины, на том, что стало подоконником, нешироким и заметно наклоненным наружу; я недосмотрел, не сообразил, что туда вообще можно выйти а ругаться на тебя в таком раскладе было бессмысленно, лучше было не пугать, а просто звать обратно. И хотя с высотой ты всегда был осторожен, это было самое опасное с ней заигрывание. У меня есть картинка.
Помнишь, когда мы приехали сюда, сначала у нас был полный дом и балкон старых вещей от прошлой жилицы, частично пожёванных попытками ремонта, вперемешку со строительным мусором, частью не особенно старательно собранным в мешки — мы только что покинули обросшую сложностями прошлую квартиру и жизнь, у нас теперь не было соседок, и было полно свободы делать что и когда угодно и можно было залезать на лежащие на балконе боком шкафы, и сидеть совсем рядом с краем барьера и смотреть, что там внизу и вокруг. Ещё ты пробирался среди бурелома остатков чужой жизни и следов неряшливых попыток стереть её следы для будущего, пробирался в самые недосягаемые для меня глубины, туда, где по углам кончался барьер. Там было прельстиво и любивно лежать и выглядывать из дырок в барьере наружу. Кто ходит, интересное и птички. А потом я, наконец, решился и выбросил всё — день мусорных работ, и огромная пустая лоджия в шесть тридцать пять шириной, и тебя стало можно не пускать смотреть наружу, или забирать, если ты пойдёшь — но оказалось, что ты так аккуратно и осторожно это делал, что я перестал беспокоиться. А потом нас застеклили, заодно заделав барьер до цельного, и больше стало нельзя. У меня есть разные картинки.

А помнишь, я протирал от уличной пыли пластиковые верёвки для белья на балконе (когда они ещё были), чтобы не испачкать бельё, а ты вдруг напал на меня, напал, напал. Потому что влажная тряпка, скользя по длинной струне родит ужасный громкий визг, и это, конечно, какой-то неизвестный гадкий другой напал на нас и кричит, и надо было его побить, чтобы перестал. Я рассердился на тебя, и, кажется, отругал и мы, наверное, даже подрались. А в другой раз ты пережидал уборку на антресоли, откуда без нужды ни за что бы не стал прыгать, но превозмог себя и прыгнул вниз, потому что снова кое-кто, не будем показывать пальцем, ужасно громко и страшно свистел тонкой насадкой пылесоса, и ты опять напал, напал, напал. Потому что гадкий страшный. А я вскинулся сердиться, но тут же вдруг понял, что ты ведь совсем не виноват, потому что просто очень испугался, и гадкий другой, и что-то ведь надо было делать. И поэтому протянул руку успокоить тебя, и ты тут же перестал бояться и воевать. И вместо ссориться лишний раз помирились.
А ещё помнишь, у нас всё время гостили или жили самые всякие штуки или звери, и иногда они убегали и бродили по дому. И всегда можно было понять, что кто-то убежал, и найти его по тому, как и где ты внимательно интересовался неожиданными местами — непременно рядом оказывался беглец. То паук. То случайно рассыпанные мыши. Непонятные и манящие, но всё-таки страшноватые летающие. Совсем какой-то удивительный кролик, которого хотелось заесть и надружить, но он всё время бегал и трогал всё зубами. Много интересного, много волнений. Даже птички. У меня есть картинки.

А помнишь, как-то раз тебе подарили игрушку-удочку с мышью на резиночке. Игрушек у нас не водилось, ты не очень-то игручий парень, весьма деловой, вот разве светотень всегда завораживала (а уж лазерная указка и вовсе умри всё живое), но эта мышь тебе внезапно понравилась, и ты очень с ней играл и ловил её, и вдруг она извернулась, возвращаясь, и случайно стукнула тебя по носу. Лёгкая, укутанная в какую-то ткань, но всё-таки пластиковая внутри, она, видимо, оказалась не такой уж мягкой. И ты, кажется, так обиделся на неё, что всякий раз после этого, стоило начать её гонять по полу, было бросался за ней, но тут же осекался и прятался. Так и не прижилась, жаль.
Не любил, прямо сильно, когда настраивают гитару, помнишь? Гитара была вообще не очень-то, прямо скажем, но настройка особенно. Не то из-за скрипа колков, не то вот этого всего сопутствующего дребезжания, я не знаю, но тебе очень не нравилось и ты, сидя или полулёжа рядом, всем видом это показывал, хмурился и тихонько дребезжал, тряся усцами. А потом как-то незаметно и постепенно перестал — может, потому что я редко достаю что-то кроме старой доброй классики, а нейлон не звенит? А может, привык и решил, что не стоит твоего внимания, или тебя перестало беспокоить в этом процессе то, что беспокоило. Я не знаю. Кажется, ты этим громоздким штукам с неприятным голосом не доверял, они ещё так громко иногда падают, и тебе всегда казалось, что на коленях можно было бы подержать и кое-кого более подходящего, и это было бы много лучше. Жаль, что помещался на них обычно кто-нибудь один из вас, негодовал ты вполне справедливо. У меня есть записи.

Помнишь, когда растения вдруг стали деревьями, и выросли большими и их в доме стало много, я стал по теплой погоде ставить их на балкон, конечно же, на пол. Получился неплохой, хотя и несколько куцый, пыльный и чумазый, садик-оранжерейка. Не хватало чего-то — и туда на лето стал переезжать твой большой домик, тот, о который так ловко когтить, с большой лежанкой сверху. Ты прокусывал стоящим рядом фикусам листья, кажется, просто из интереса к ощущению, как ловко зубы проходят сквозь толстые глянцевые пластины — вряд ли они хороши на вкус, да и латекс из них этот липкий. И ел драцену, потому что все любят есть драцену, и интересно. И ходил в зарослях, как маленький тигр, а тигру иногда можно писить далеко в лесу, нельзя ругать. И ещё прошлым летом я догадался наконец, что домик можно поставить на скамеечку, отчего он будет выше, и сверху снова можно будет глядеть через край балкона наружу — теперь уже через остекление или сетку в открытом окне, и стало совсем преловко.
Помнишь, я так много раз бывал на тебя сердит или обижен, и так много раз был тобой недоволен, слишком много, кажется сейчас, и наверняка не реже давал тебе поводы испытывать ко мне то же самое. Но это жизнь вместе, иначе никак, радости-обиды, раздражённость и досада и нежность с любовью и желанием вдруг обнять так крепко, едва не до хруста, чтоб втянуть, растворить в себе и спрятать там — всё это туже и туже сращивает, свивает с каждым годом в хрустящий жгут, так, что уже и не бывает иначе, как возвращаться в дом, где ты всегда есть — рассказываешь что-то, что случилось у котов, спишь или отдыхаешь, сидя сбоку, или яростно требуешь ласки, трогая колючей рукой или бодая и бодая левую руку, мешая набирать какой-нибудь дурацкий текст, или лёжа между руками, или бродя где-то за спиной, или на диване, или а где у меня котов, ах вот где ты, вот так вот ты придумал сюда спрятаться?

*****


Многим кажется, что ты милый няшный котик, потому что ты так выглядишь и я тебя таким слышу. А ты довольно сложный дяденька, который не даётся никому в руки, но следует по пятам, хочет доминировать и быть неотразим, но только на своих условиях. «Мерзкий мяв», есть такое мнение, и скажем честно, это близко к истине, характер и голос у тебя не всегда подарок. Но ведь почти всё остальное время я знаю тебя совсем другим, и, в общем, такой ты гораздо больше ты. Хитроватка и добрячок. Организующий пространство и разговоры вокруг себя.

Ты знаешь обо мне столько, сколько, пожалуй, не знает никто, и я так много о тебе знаю; странно, время от сегодня и назад, несколько лет, они к нам ближе всего, и должно быть больше всего памятного, за них прошедшего, но почти не получается разобрать какие-то отдельные события. Обрывки только — как тихонько глажу тебя, чтобы успокоить, но не разбудить, когда бурный сон, или как пинцетом аккуратно шелушу тебе во сне пятку, потому что зачем-то чешуйка, будет же цепляться. Держу на руках у окна, зимой — посмотреть на улицу, там собаки и птички, или сажаю на полку, чтобы ты не боялся уборки и не помогал чересчур. Зарываюсь тебе в загривок, потому что красивый и какой-то, не знаю, надёжный чтоли, и выдыхаю туда медленно — и там теперь пятно горяче-тёплой шубы. Мало цельного и связного — отчасти, наверное, потому, что есть все эти истории, которые вокруг тебя выросли, и их незачем повторять. Отчасти потому, что всё происходящее с нами здесь постепенно и незаметно слилось в один сплошной непрерывный и плотный поток, внутри которого ты всегда присутствуешь, даже отсутствуя — я всегда знаю, где ты, с кем и как. Кажется, время и я и всё вокруг сложилось наконец в этакий самодостаточный маленький мир, пусть и несколько скучный, может, но спокойный и хороший. Небольшой дом, как будто впаянный в янтарь, с неярким светом и уютом. И главная и большая часть этого уюта усата, большеглаза и в шубе, и спит, свернувшись в совсем недавно появившейся, но самой правильной, наконец-то обретённой, лежанке с юнион джеками. Вот это всё я и есть, и из этого в основном состою — эта комната, этот неяркий свет многих лампочек, этот уют и ты. И всё что с нами происходит. И куда я возвращаюсь.

Ловлю себя, между прочим, на мысли, что довольно долго совершенно не соизмерял тебя ни с чем, просто жил себе и жил, и всё время рядом ты, и так и надо. Принимал как должное и естественное. И однажды не то сам, не то кто-то спросил, я вдруг задумался — ведь тебе сколько-то лет. Ты ведь размещён во времени, и у тебя есть в нём длина. С некоторыми усилиями удалось восстановить в памяти две тысячи первый год рождения (да, наверняка), вот и посчитай-ка. Кажется, тогда тебе вышло что-то около или больше десяти. И кажется, примерно тогда же я стал всерьёз думать о том, что мы не вечные. А ты был невелик и бодр, подкупающе юн, весел и совершенно беспечен. А я рад, что ты есть и спокоен, на тебя глядя.

…Как всякий раз перед новым годом или днём рожденья, загодя начинаешь немного примерять новую цифру. Уже не та, что сейчас, а без малого следующая. Почти старше. Ты-то, конечно, вряд ли, зачем потому что, а я за тебя да. Кажется, в этом году чаще, чем обычно, спрашивали, сколько тебе — «шестнадцать, почти семнадцать». Год уже кончается, вот и новый почти, а там и март, и где-то в нём твой день рождения. Всё как следует. А потом вдруг что-то идёт не так. Настолько не так, что нет же, нет, и нет, но всё-таки да. И пришлось очень часто отвечать на вопрос, сколько тебе лет, раз пять или десять с конца прошлого года: «Шестнадцать. Почти семнадцать.» И столько раз слышать, что ты на них не выглядишь, но уж слишком неприятный повод, чтобы с лёгким сердцем радоваться, какой ты молодец. Столько всего случилось с тех пор, от спокойствия и планов, через катастрофы и паники до оглушительных надежд, от страха по самым разным поводам, до благости и умиротворения. Я ждал, что всё более-менее быстро удастся починить, боялся, что нет, потом мысленно прощался с тобой и тут же, всё это иногда в течение одного часа, говорил себе уверенно — глупости, мало ли что вообще, бывает быстро, бывает подольше, но лечат ведь. Думал всякие нелепости, о том, что это совсем не те перемены в жизни, о которых я столько думаю, и не та цена, которую я готов за те, желаемые, отдать. Мне страшно, хотя, я ведь прекрасно понимаю, когда-нибудь, иначе не бывает, что-то такое должно было случиться, но вдруг, да нет же, точно, улучшения не всегда происходят сразу. Мелкие, мелкие шажки непонятно куда, ужасно долго и утомительно это всё. А потом приближаются самые далёкие, важные даты-вешки, на которые было завязано больше всего надежд, а надежды совсем не оправдываются. Совсем наоборот.

После всего нас отпустили домой, и мне невероятно грустно, что уже ничего не исправить, но в то же время стало в каком-то смысле спокойнее — было ужасно жалко нас обоих все эти дни, и так хотелось, чтобы это уже поскорей закончилось. Нет, не так, конечно, совсем не так, совсем-совсем не так. По-другому, совершенно иначе. Чтобы не поэтому отпустили, не с этим не за этим. Что бы я ни делал сейчас, будет только неизбежное. И я тут, с тобой, я провожу рядом всё возможное время, и когда ты просто спишь рядом, сбоку, безмятежно свернувшись калачиком, это так похоже на то, как это происходит всегда и всё ведь хорошо, всё как следует, и все на местах. Если ненадолго забыть, отвлечься и не думать о происходящем. Потом ты просыпаешься, и хочешь куда-то пойти, и всё снова становится совсем, совсем не так, как нужно, совсем не так. Смотрю, как скрываешься за дверным проёмом и думаю о том, что в этом доме всё вокруг кричит о том, что ты есть. Буквально, все стены тобою зияют, храня на себе столько всякого, что было тут с нами. А помнишь, а помнишь, а помнишь, а ты тогда, а я, а ещё мы, а ещё там вот. А ещё всегда. Пойдём, давай я тебя отнесу и включу попить воды.
Ты таешь и таешь с каждым днём, тебя качает при ходьбе, как былину на ветру, и мне так страшно думать о том, что тебя придётся отпустить, я бы так не хотел. Хотя уже смирился с тем, что когда-то, совсем уже, видимо, скоро, это случится. Непохоже, чтобы у тебя что-то болело, ты спишь и отдыхаешь легко, но всё слабеешь день ото дня, и выматывает видеть как всё меняется, как самое привычное всё сложнее даётся. Поначалу кое-как ложился спать, потому что вдруг утром тебя не застану, но потом устал опасаться и привык, и будь, что будет, будет утро. Кажется, тебе не очень до эмоций, и ты мало реагируешь на меня, но всё равно иногда приходишь, пока я ещё лежу, укладываешься рядом гладиться и включаешь мотор, будто успокаиваешь. Всё замирает на какое-то время. И когда ты вдруг неплохо поел и утром пустая миска, или оживляешься и интересуешься окружающим, всякий раз неистребимая надежда, ну правда, не может же быть, чтобы не было вариантов, ну.

Может, увы. Ты и так со мною много дольше, чем я в панике придумал, не представляю, сколько у нас есть ещё, оказывается, у угасания столько градаций. Главное, чтобы не получилось, что я не дома, когда очень нужен тебе зачем-нибудь. Удивительно, сколько всего сил и жизни в таком маленьком организме, и какие мы хрупкие, но в то же время живучие. Как же выть-то хочется, когда ты мурлычешь сейчас.

*****


Десять раз считал себя готовым к этому, но нет, не приготовишься к такому. Очень плохо умещается в голове осознание, что новая цифра больше никогда не настанет, и я не отвечу её никому на вопрос, сколько тебе лет, и мы не покиваем с интересующимися, согласно и довольно, как молодо ты выглядишь для такого возраста. Ты никогда не повторишься, будет новый день и новый год, и новое всё, но где-то внутри меня ты всегда так и будешь жить и организовывать пространство, маленький добрый и серьёзный мальчишка, золотой мой рыбачок. Там нас ничему не разлучить.

А здесь тебе теперь всегда останется шестнадцать.

Совсем-совсем почти семнадцать.

…И самое страшное пришло мне в голову уже почти напоследок. Что если ты чувствовал себя похоже, когда я уезжал от тебя куда-нибудь? Я бы на твоём месте не кричал навзрыд, а тупо выл бы без остановки в углу, ты сильней меня.

(**.03.2001 – 03.02.2018)

_
ln

:: Cross from fb ::

Некоторых котов имеет что-то против размеренной регулярности. Крупноамплитудные качания по комнате — нет смысла, зачем туда, чтоб обратно, чтоб туда, чтоб снова обратно, и что-то вслух, ну нет, постойте. Что ходит? Нет я тоже. Идёт откуда сидел, пробует следом, сбоку и чуть позади — так успеваешь дважды встретиться, туда развернулся и идёт, обратно развернулся и идёт, всё время мимо, нет, постойте.

Сначала просто трогает, следом, за ноги. После совсем встаёт и собирается хватать, но быстро отпускает. Уходит, меняет траекторию, снова идёт, снова ловит. Тут ходят у тебя идут, я вот попробовал поймал. Ты может, не следил, они пошли, как будто сами. Давай их становить, зачем они, не можешь, может, я? Давай постой. Какое-то не так.

***

Или вот лампы на столе, вдруг стало две. Была одна, и грела, где всё время спал, а стало две и обе больше нет, не греют. Но всё равно, под лампой непременно кто-то должен быть, поэтому вот так. То слева, где кровать, то справа, там планшет, подставочки, опять же. Где света круг, туда внимание. Некоторых котов знает за внимание, умеет очень нужно встать туда собой, где будет. Спиною собирать, потом чтоб ею выразительно сидеть в тебя. Как будто в сторону, но нет. Такой вот зверь, со всякой стороны фасад, куда ни посмотри.

_
ln

:: Котов лучше, чем единорогов ::

(Непростая тема накручивания отросших волос на пальцы левой руки как нецелевое использование ресурса, который бы мог, совсем напротив, заниматься полезным)


*бодает в руку*

Вот это надо мне. Вот эту вот вот эту, которая лежит, туда вот так же делай, как вот я, но так бы чтобы ты. Ну так вот, посмотри, как будто бы вот так, что только не как сам, а чтобы мне. Вот так скорей на голове. Вот эту мне мою, и там которое за лбом. Давай? Бодай сюда наоборот, в меня, чтоб я сидел и рад, а ты бы чтобы сам. Давай, вот это вот рукой. Вот тут, где на носу, и дальше так вот так, идёт потом, и хвост. Давай, ну, чтобы мне, и можно и лицо.

Ну нет, же я же потерпел, уже и много и семь раз, а так бы может и ещё, а ты же гладил. Себе которое за лоб, и там хватал ещё, волос и разное крутил, и как же так, нечестно. А то себе крутил и всё, и после даже и не мне, а сбоку бросил положить, напрасно и лежит. Же как же это так, которое напрасно? Нельзя, когда ещё бы я, чтоб мне. Ну ты бы сам и делай всякое другим, ещё же есть, ходи про всякое, везде и за столом, а эту руку мне отдай, которая вот тут. Она где я, тому и мне, чтоб мне моё меня, навдоль и гладила, пускай? Лежит же, и чего, а так бы хорошо. И очень бы и кстати.

Вот так вот вбок — и польза. Попросишь и пождёшь и хорошо. А даже если и не да сейчас, а то и всё равно навпрок, а и потом и раз и будет. Же вот сейчас настало, да? Вот так.

Тому что руки чтобы гладить. То видишь вот, и сам. Давай чтоб всех, особенно котов, и много и ещё.

_
ln

:: Group repost from fb. Чтобы не терять, и вообще. ::

Некоторых котóв сидит справа, у локтя, и не принимает участия. Некоторых котов совершенно ничем не занят, и просто проходил мимо. Некоторых котов всего лишь имеет время и вдруг его имеете и вы. Возможно, вам понадобится как-то провести руками так, чтобы по шубе, а шубы вдруг нет. Например, вдоль. Некоторых котов вполне мог бы вот это вот шубу, если это вдруг нужно. Да, когда вы смотрите в право, некоторое право смотрит в ответ на вас и совершенно ни к чему не призывает, просто у него такое лицо. Просто это лицо что-то ело, и оттого у него борода в крошках, и участие пополам с добротой в глазах. Просто у нас тут так принято — выражать привязанность внезапно, неистово и яростно, и тут же расходиться, как ни в чём не бывало, но это почему-то не теперь, но вдруг наступит, поэтому вдруг бы теперь.
Некоторых котов недурно организует пространство, и, в общем-то, время.

***

Или, к примеру, некоторых котов сидит слева и всем лицом своим изнемогает, глядя мне в левую руку, которая, по его мнению, нецелевым образом расходует энергию. Она на пальцы накручивает волосы (ужасная засада, никак не избавлюсь от этой дурацкой привычки, вот и сейчас, неровный почерк, рог на голове), но в его глазах она меня гладит, и он бы тоже мог, чтобы его. Эта рука нужна кое-кому гораздо больше, кто не очень глажен, но хотел, уже пора. И как же раз сидит удобно, вот прямо под рукой, тянуть не надо, а к себе, напротив, надо, а она.
Потому что, например, как у некоторых «чувак, если бы у меня были сиськи, я бы их постоянно трогал», то в данном случае, кажется, если бы у него были такие руки, он бы себя ими всё время гладил.

***

Теперь, не впервые, ты выходишь в полутьме в уборную, и, уже возвращаясь, ловишь воспоминание, как от истаивающего сна, что сворачивая вправо, сразу за дверью видел самым уголком бокового зрения сидящего там столбом некоторых котов, но тут же о нём забыл, а сейчас вспомнил, и стал думать, отчего же он там сидит, один, в темноте, за углом. И с целью какою.
А потом, идя в очередной раз той же дорогой, перед сном (одна лампочка на весь дом, совсем полумрак), ловишь эту же мысль, но не погодя, а прямо вот только что пройдя мимо. Становишься её думать, и тут же понимаешь, что нет, это не котов.
Это огнетушитель.

***

Ввечеру, решив навестить с несущественной целию гардероб, застал у его двери сидящего там и терпящего маленькое бедствие, которое всё равно надо немножечко потерпеть, некоторых котов. Обойдя его, завершив все свои гардеробные промыслы и возвращаясь обратно в гнездо, откуда был вынут, вдруг остановился посмотреть внимательно на животное, и предложил тому сначала гигиеническую помаду на предмет проверки «может мне тоже надо», а после решил объять и возлелеять.
И вдруг очень отчётливо увидел себя со стороны в этом действии, но в альтернативном антураже. Каждая квартира (например, наша) — такая же ячеечка в бетонном улье, но заполненная куском настоящаго такого, бонсай-плюсного размера лесом, как в декоративном террариуме-переростке. Чтобы хорошие ёлки, всяческие прочие деревья и кочки. И ты там живёшь, но дома у кота.
И всё ровно так же в твоей жизни — работа, социализация, сон, еда, уход за зверьём, размножение и проч, но только дома у котов. И он такой просто там живёт, и терпит вполне эту вот, например, огромную несуразную хуйню, которая ходит по дому в чём попало, время от времени производит всякие раздражающие звуки, совершает кучу лишних движений и действий, но иногда гладит. И собственно вся эта история с совместным существованием ради этого и затеяна.

***

Маленький маленький вышивает, выкруживает, вращается.
Потому что очень хочется, но вдруг. Потому что очень хочется, но для этого надо доверить себя, довольно некрупного, целиком и полностью этому непредсказуемому огромному организму. Который «может нанести необратимые повреждения», заесть, напугать или просто изменить положение в пространстве. Делает хорошее, но иногда неприятно хватает и что-то громко шумит. Ставит не туда, куда хочу, но могу и туда. Всё время что-то шевелит и носит. Много гладит, хорошо. Но вдруг страшно.
Поэтому сначала показать, что надо гладить. Поэтому приготовиться, чтобы гладить. Не другое, нет. Вот это. Не заесть.
Поэтому вышивает. Потом придёт, чтобы за этим. Не другое.

_
ln

:: Впотьмах и за столом ::

Я тут себе сижу, и больше всё. Ну, ты сидел, и я хотел бы тоже. Он сбоку ничего.

Тому что вкусный это стол. Вот этот очень вот, де всякое еда, я сколько раз смотрел, а то и залезал, пускай нельзя, но можно. Не видел раз никто, и можно и поесть, бывает, что лежит. Вот сам же, я видал, ты сядешь набоку, и разное берёшь, и разное заел. И я хочу — мне можно, может? Ну, что нельзя, пускай, но можно же, ну, если есть уже, а ты ево не стал. Бы я бы дал тебе, ты хочешь если, то моё вон там бери, я там всего уже поел.

Ну нет, я не пойду, я тут пока. Удобно. И посидеть, и стол, и рядом я сижу и вдруг там что-то станет. Де сбоку, может, штоб не лезть, а так лицом и раз бы и поел. Наверное бы мог. И пусть, сейчас что нету. А мне же не спешить, чтоб сразу дай и дай. Могу и подождать. И подожду и буду. Который из котов уже давно живёт, и знает насовсем, что можно даже долго. А восемь раз пождал, ну, в долгие разы, а там уже его настанет, ну или позабыл. А может-то и позабыл, а и настало — приятней даже так.

Или другой настол, там сбоку гладят, если сесть, там ты. И де рука, бывает что и шубой належать.

Тому настол я и люблю, там разно хорошо, и сверху посмотреть, тепло и длинно.

И всякий интерес.

_
ln

:: mdeh ::

Внезапных идиоцких палиндром, проходняк.


Поела лобоксид водорода, а до родов — дискобол, але-оп.

***

Нишам, и мясо и молоко бей, ебо, колом и осями машин.

_